Надежда Локтева (lassiriel) wrote,
Надежда Локтева
lassiriel

О РАСЧЕЛОВЕЧИВАНИИ (ПО МОТИВАМ ДАВНЕЙ ДИСКУССИИ)

Раз уж я свалилась с гриппом, мне простительно повалять дурака и запостить очередной найденный у себя пост из серии «после драки кулаками не машут» – когда начала было писать развернутый ответ на некий затронувший меня пост, но потом по каким-то причинам забросила и забыла, а потом отыскала. Некоторое время (уж более месяца) назад один из моих френдов, прочитав гулявший по ЖЖ пост какого-то революционера-анархиста на тему «как выдержать допрос», возмутился пассажем в конце: «Те, кто пытается нас уничтожить, работают за косточку, кинутую с барского стола. У них нет чистых идей, своих мыслей, достоинства, чести и чувства справедливости. Мы же всё, что делаем, делаем по зову души. Поэтому, хотя экономически и политически они взяли верх, моральная победа на нашей стороне уже сейчас. Пускай понимание этого греет вас в тяжёлую минуту. Будьте сильными, друзья».

«Вот ровно из таких чудесных, отважных и благородных людей потом и вырастают Робеспьер, Ленин, Троцкий, а также упыри помельче, – так прокомментировал этот абзац френд. – Именно из таких. И льют реки крови, грызутся как пауки в банке, мордуют людей так, как предшествовавшему их тирану не снилось, убивают и репрессируют не мелочась - провинциями, сословиями.
И не надо отмахиваться и говорить, что нет, Ленин и Робеспьер – это были неправильные революционеры. А вот наши, злодейски умученные тиранами, наши правильные. Они бы рек крови лить не стали. Стали бы. Стали-стали.
Вот почитайте ещё раз слова этого милого человека – живого и настоящего революционера, вполне достойного, по-моему, своих предшественников. Ведь он же стал бы. Это ж видно».

Разумеется, на человека тут же накинулись и свидомые, и не свидомые: мол, ах он какой, нелюдь, вступается за тиранов и сам готов умучивать и репрессировать доблестных революционеров по зову души… Дискуссия получилась интересная – но, каюсь, поддержать товарища я тогда так и не подвиглась: махать кулаками в общей драке выдержки и сноровки не хватает, а дописать и запостить у себя начатую простыню времени не нашлось. Ссылку на тот спор не даю – общие френды найдут без труда, а возобновлять уже свернутый срач в чужом журнале не считаю себя вправе. Но тут хочется повторить то же, что я уже писала в посте о сталинизме: люди, рассуждающие о страшном тоталитаризме, о лагерях, пытках и палачах, как правило, склонны представлять себя на месте жертв, а не палачей. Знаете, рассуждения и рекомендации, как выстоять на допросе, я встречала в сети не раз и, по-моему, не два (не поручусь, правда, что это не одно и то же пособие). Однако почему-то нигде не встречала пособия на тему «Как вести допрос, оставаясь при этом человеком». Как быть, например, если вы опер и владеете информацией, что где-то в огромном городе, в людном месте, уже заложена бомба, но где и когда она сработает, знает только вот этот прекрасный и героический человек, что сидит в наручниках напротив вас, храня гордое молчание. И на счету у вас каждая минута… Или если этот герой – женщина? Несовершеннолетний, причем не здоровый лоб лет семнадцати, а двенадцатилетний пацан или девчонка? Инвалид? Убеленный сединами аксакал?

Оппоненты моего френда не поверят, но я тут даже не о пытках. Есть и без них немало способов убеждения – да, и в том числе апелляции к совести, человечности и здоровью матери. Ну да, можно назвать это манипуляцией и психологическим насилием. Но что вы, положа руку на сердце, скажете тому оперу, если вы не тот прекрасный и несгибаемый герой, заложивший бомбу, а, скажем, житель одного из домов, в подвале которого она может оказаться? Пассажир метро или троллейбуса, в котором она рванет? Пешеход в толпе, куда затесался смертник – товарищ допрашиваемого? Или ближайший родственник одной из сотен жертв теракта, которому следователь объяснил, что, мол, простите, не смогли предотвратить – ведь нельзя же не уважать право арестованного отказаться от дачи показаний…

Или, скажем, жертва группового изнасилования опознала одного из насильников, а остальных – нет. А тот, первый, оказался крепким орешком и подельников своих выдавать не хочет ни в какую… Ведь даже среди самых мерзких преступников тоже встречаются те, кому не чужды чувство товарищества и самоотверженность. Должен ли следователь в данном случае почтительно склониться перед стойкостью насильника и прекратить всяческие попытки узнать от него правду?

Или вот, например, «языков» берут на войне. Наши разведчики ведь тоже брали – чтобы узнать о вражеских планах, о времени и месте наступления, о расположении войск… Это я в пионерском возрасте думала, что только наши молчат, попав в плен, а какому-нибудь фашисту достаточно пригрозить расстрелом, и только успевай записывать показания. Как вы думаете, что должен чувствовать командир, если с таким трудом, риском, а то и потерями бойцов добытый «язык» становиться «языком» никак не желает, а от информации, которой он владеет, зависит судьба целого фронта?

Еще раз – это я не в оправдание неконвенционного обращения с пленными. Пытать нельзя – никого и никогда. И если человек по какой-то причине вдруг переступает через себя и делает то, что нельзя, то единственный способ для него не покатиться дальше по наклонной плоскости – это не оправдывать себя и не выписывать себе индульгенций на подобные действия в дальнейшем. Помнить, что так делать по-прежнему – нельзя. Помнить об этом страшно, жестоко, разрушительно для психики, которая в такой ситуации стремится защититься любыми доступными способами, от вытеснения из памяти до расчеловечивания врага, но другого пути нет.

Хотела написать «другого пути остаться человеком», но это неправильно: человечность вообще такая штука, которую до конца истребить и в себе, и в других невозможно до самой смерти. Хотя бы потому, что она – не от человека, она – от Бога. И Бог до самого конца не закрывает окно, оставляет хотя бы маленький шанс вернуться и покаяться… И именно поэтому я бы хотела предостеречь от применения к врагу этакой «бритвы Оккама» – мол, он жесток потому, что ему просто нравится быть жестоким, нравится убивать и мучить людей, нравится манипулировать и упиваться своей властью над беззащитными. Да, конечно, есть такие вещи, как садизм, болезненная жестокость, но, я подозреваю, что и садизм, и страсть к крови, убийствам нередко возникают как защитная реакция психики на нечеловеческое, на то, что человек переступает черту. А черту он переступает от бессилия, оттого, что других способов добиться желаемого не видит. И знаете, что? Я очень сильно подозреваю, что особую, а главное, бессмысленную жестокость в отношении пленных или просто поверженных, обезоруженных, раненых врагов в бою, в уличных схватках или на допросе проявляют как раз те, кто ранее в роли палачей не представлял себя от слова никак.

Так бывает, например, когда победившие борцы «за все хорошее против всего плохого» вдруг обнаруживают, что что-то пошло не так. Что народ в общей своей массе вовсе не собирается их поддерживать, крестьяне прячут хлеб от продразверстки, жители Донбасса захватывают администрации и встают с голыми руками против танков, а те, что «за кость с барского стола», оказавшись в жесткой для себя ситуации, вдруг начинают вести себя ничуть не хуже образцовых революционеров. Вот тут-то и начинаются всякие прелести типа «мусорных люстраций», «на колени и проси прощения!», «какая скорая, это же «беркут», «жареные колорады», «они сами себя сожгли/обстреливают» и т.д. А дальше – колючая проволока в заднем проходе, выжженное на груди слово «сепар», видео сексуальных утех с младенцами и прочие зверства подонков, пришедших следом за романтиками и идеалистами…

Знаете, почему те самые романтики и идеалисты, стоявшие на майдане и сочувствовавшие ему, так зацепились за того несчастного «распятого мальчика», которого они сделали мемом и символом ужасной российской пропаганды? Ведь ложь, которая очевидна, так не затрагивает душу – ею возмущаются, над ней смеются, ее опровергают, но от неё нет ощущения, словно тебе плюнули в самое сердце, ее не припоминают каждый раз с каким-то болезненным надрывом, за нее не хватаются, как за соломинку, чтобы самому себе напоминать каждый раз при любом сообщении о зверствах разных там «Азовов»: всё, всё врут проклятые агрессоры, это всё пропаганда, «распятые мальчики»!..

Думаете, возмущает то, что «распятый мальчик» – это манипуляция самыми святыми чувствами, как утверждала одна либеральная журналистка? Да нет, дело здесь, я думаю, в другом. Ведь и саму эту историю из уст явно не вполне адекватной, полуобезумевшей от страха и горя женщины, бежавшей от войны, у нас в эфир телевидения дали с оговоркой: мол, проверить эти факты нет возможности, за что купили, за то и продаем, и дай Бог, чтобы это оказалось неправдой… Причём с тех пор больше не повторяли и в качестве аргумента не приводили: ни у Киселева, ни у Соловьева.

Для наших людей предполагаемое публичное распятие ребенка – не какими-нибудь игиловцами в Сирии или гестаповцами в оккупированной гитлеровцами деревне, а в еще недавно, казалось бы, братской, христианской стране – оказалось чем-то таким запредельно, нечеловечески страшным, что верить в это не хочется никому. Даже после 2 мая в Одессе. Поэтому в российском обществе отношение к истории про распятого мальчика в массе своей такое: «Да нет, не может быть! Не дай Бог, чтобы это было правдой!»

А вот среди идеалистов, сочувствующих майдану… Скажите, разве они не видели, что за сброд вынесло революционной волной на поверхность украинского общества? Не видели Сашку Билого, молодчиков, врывающихся в администрации, в больницы, в редакции, шествующих по улицам, скандируя «Москалей на ножи!», избивающих, громящих, швыряющих бутылки с зажигательной смесью?.. Не слышали явно фашистских лозунгов, не видели соответствующей символики на одежде и татуировках громил из добровольческих батальонов? Можно сколько угодно убеждать себя, что все это только внешний эпатаж и протест против российской агрессии, а на самом деле все эти ребята няшки и душки и «фашизма в Украине нет», но подсознание-то не обманешь. Оно очень ярко нарисует тебе, как могли обойтись эти милые ребята, к примеру, с семьей ополченца в только что занятом ими Славянске. Может, конечно, не публично, не на площади для устрашения, а на месте, во дворе дома, но ведь могли же… Тем более, что есть вполне документальные картинки волынской резни, учиненной идейными, так сказать, предшественниками… А там не только распятые мальчики, но и девочки… и не только распятые, но и разрубленные на куски, со вспоротыми животами, перерезанными горлами…

И потому, когда о распятом мальчике слышит майданный идеалист, у него, вместе с нормальным человеческим протестом: «Не может быть!» – неизбежно пробуждается в глубине души маленький, но очень назойливый и очень живучий червячок: «А вдруг правда?» А если правда, то неужели я это поддерживал? Неужели своими руками сделал это возможным? Неужели такова цена моей «гидности»?.. Поэтому естественно, что для майданных идеалистов эта история – удар по самому больному: по собственной идентичности, по представлению о самом себе. Поскольку если вдруг (не дай Бог!) она окажется правдой, то эта правда может оказаться несовместима с жизнью. Или придется в целях самосохранения таким ужом извернуться, в такой узел связаться, что и вообще себя не узнаешь. А психика вообще вещь гибкая…

…И еще о расчеловечивании недавно поняла одну вещь. Стоит, пожалуй, держаться подальше от людей, от которых вы более трех раз услышали о ком-либо: «Этот человек для меня больше не существует». Более трех – потому что два-три раза сморозить глупость, сгоряча или повторяя чужие слова, может любой. А если это для него система… то вы ему просто поверьте – как та еврейская бабушка советовала поверить человеку, который говорит, что хочет убить вас.

Мне раньше казалось, что в этой фразе ключевые слова «для меня». Что это всего лишь такой экспрессивный способ заявить о прекращении дружбы, каких-либо отношений: мол, этого человека больше нет в моей жизни, в числе моих друзей, в моем круге общения. Я думаю, что это совершенно нормально – прекратить общаться, если это общение не приносит ничего, кроме боли, непонимания, досады и прочих напрягов, если люди в принципе не способны найти общий язык или настолько разошлись в своих взглядах, что не могут даже спорить о своих разногласиях, не переходя на личности и оскорбления. Вы этого человека тем самым не судите, не наказываете, не объявляете ему бойкот, не кричите на всех углах о том, какой он гад. Вы, может быть, здороваетесь с ним при встрече, обмениваетесь вежливыми фразами, взаимодействуете по работе или каким-либо делам. Вы, может, даже его простили, но вам – лично вам – просто некомфортно с ним дальше общаться, вы не видите в этом смысла и перспектив и потому сводите это общение к минимуму. Вы можете даже считать это своей слабостью, но это ваше право – не тратить душевные силы на то, что заведомо не приносит ни радости, ни удовлетворения. Просто разошлись дороги: вам направо, ему – налево, вот и все дела…

Но, увы, опыт показывает, что фраза «этот человек для меня не существует» часто означает другое. Она означает, что человека исключают не из друзей, не из круга общения, а из людей вообще. Вот я человек, вот мои друзья – люди, а этот – уже не человек. Он – ватник, сепар, совок, сексист, запутинец, имперец, раб, тот, что «за кость с барского стола». Или либераст, бандеровец – в другую сторону это тоже работает. В общем, кто угодно, но моим критериям человечности он не соответствует, а значит, как человек для меня не существует. Может, это, конечно, чисто нарциссические, личные расклады, но если пойти дальше сугубо межчеловеческих отношений, то расклады могут начаться вполне себе фашистские.

Поэтому не стоит удивляться, если человек, который, чуть что, тычет в лицо своим оппонентам вспоротыми животами трех неизвестно кем убитых мужчин, абсолютно не выражает беспокойства по поводу десятков разорванных снарядами ВСУ детей на Донбассе. И в то, что «небесная сотня» – это герои и жертвы кровавого Януковича на службе у еще более кровавого Путина, а убитые 2 мая в Одессе – идиоты и отморозки, которые «сожгли себя сами», он тоже верит совершенно искренне. Потому что на одной стороне люди для него существуют, а на другой – нет. Поэтому зверства в отношении «существующих» людей – это преступления, вопиющие к небу, и «незабудемнепростим», а в отношении «несуществующих» – досадное недоразумение и «самивиноваты».

Я вот иногда думаю: а может, людям, которые так мыслят, даже и на сделку-то особую с совестью идти не надо? Ведь никакого внутреннего нравственного противоречия тут нет, все логично. Людей нельзя пытать, насиловать, а любой, кто это делает, аццкий сотона и людоед? Да ясен пень, нельзя. Людей. А если мы этих из людей исключили, тогда о каком же людоедстве может идти речь?

Только вот почему-то не верится, что это именно так. Именно потому, что хочется все же судить о людях по человеческим критериям…
Tags: после драки
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments